Утраченный звук. Забытое искусство радиоповествования

В своих снах жители деревни предстают эксцентриками. которые во многом определяются своими забавными причудами и недостатками. Слепой капитан Кэт грезит о былых морских путешествиях и ушедших возлюбленных; Мэри Энн Сейлорс — о райских кущах; привередливая миссис Огмор-Причард — об умерших (под ее каблуком) мужьях; плодовитая Полли Гартер — о рождении целой кучи детей; портниха Мевенви Прайс — об «умеющем быть немым» Моге Эдвардсе; Мог Эдвардс («Я — торговец, сходящий с ума от любви») — о недосягаемой Мевенви Прайс; сапожник Джек Блек — о погоне за молодыми влюбленными парами; подмастерье Эванс — об уэльских пирожках своей матери; почтальон Вилли Нилли — о доставке почты; Синбад Сейлорс — о главной городской красотке (Госсамер Бейнон); миссис Бейнон (жена мясника) — о совином мясе, собачьих глазах и человеческих черепах; поэт и священник преподобный Эли Дженкинс — о бардовской славе; мистер Пуф — об отравлении миссис Пуф; миссис Орган Морган (жена церковного органиста) — о безмолвии.

С помощью этого собрания типов поэт мог бы построить другую Землю, настолько ущербную и дисфункциональную, что она оказалась бы невосприимчивой к вирусу совершенства, местом радости после грехопадения, ощутимой только в рекомбинаторном jouissance комического возрождения. Отсутствие злобы или враждебности — а представить себе более безобидную труппу просто невозможно — было бы менее примечательным, если бы не преследующая всех дикость войны, которая нанесла рану Уэльсу и ущерб всей Англии. Здесь много сплетен, зависти и колкостей, но даже обиды, которыми обмениваются мистер и миссис Пуф, изображаются как некое подобие радости. Они не променяли бы это удовольствие на все счастье подлунного мира. Жители деревни Томаса обитают в причудливой альтернативной реальности, которая обрамляет милитаристскую абсурдность зарождающейся холодной войны.

Начнем с самого начала, — говорит Первый голос в самом начале пьесы, благосклонно принимая миротворческую роль. — Весна, безлунная ночь в маленьком городке; беззвездная и черная, строгая, как Библия, тишина улиц, вымощенных камнем; горбатый, торжественный и пугающий лес, медленно, почти незаметно спускающийся к терново-черному тихому, темному, черному, как ворон, полному рыбы, качающему лодки и поплавки морю.

Голос рассказчика возникает из тишины, из задумчивой тьмы, окутывающей оцепеневший город[404]. Он возникает в звуке, порожденном непреодолимо мелодичными эффектами письма Томаса с его игрой слов, аллитерацией, внутренней рифмовкой, ономатопеей, ассонансом и эвфонией.

В пьесе «Под сенью Молочного леса» нет ни одного момента, который бы не обращал внимания на аудиальность языка (не говоря уже об аудиальности существования), как будто звукотворчество и миротворчество тесно связаны. Недостающее звено в этом уравнении — слушатель, которого рассказчик привлекает к участию в своем начинании.

Слышно, как ложится роса и как дышит притихший город, — говорит Первый голос. — И только вы можете слышать невидимый звездопад и черное-черное, предрассветное, неуловимое, меняющееся от каждого прикосновения, темное, полное волнений море.

Томас превращает слушателя в соучастника-вуайериста, который подслушивает ничего не подозревающих жителей деревни из «Под сенью Молочного леса» в уединении не только их домов, но и их сновидений, становясь свидетелем активной жизни приморской деревни.

Только вы можете слышать дома, спящие на улицах в неподвижной, бездонной, соленой и безмолвной тишине, окутывающей ночь. Только вы можете видеть сквозь занавеси спален гребенки и нижние юбки, брошенные на стулья, кувшины и тазики, зубы в стакане.

Рассказчик приглашает слушателей приблизиться к спящим обитателям Молочного леса. Лишь мы можем слышать их сны.