Завещание Мазепы, князя Священной Римской империи

Он легко отстранил меня, бесцеремонно вошёл в квартиру, без спроса быстро осмотрел комнаты, на ходу бросив: «не беспокойтесь, это в целях вашей же безопасности», — на кухне сердечно поздоровался с Софьей и кивком головы с Гришей. Затем он воспользовался туалетом и в гостиной, когда мы остались одни, справился, является ли наш гость шпионом Москвы. Дожидаться ответа не стал. Ещё раз, извинившись за нежданный визит, он попросил о конфиденциальной беседе, обусловив её личной просьбой генерала Дудаева.

После каждой ли такой просьбы язык леденеет и примерзает к нёбу? Или внезапная растерянность парализовала мозг и заставила тело подчиниться внешнему управлению? Подчас обстоятельства выше нас. Ной также не рассуждал, когда Всевышний приказал ему соорудить ковчег и со всей челядью добровольно запереться под домашний арест. Его сыновья и невестки могли бы возмутиться и отказаться от добровольного спасительного заточения — вне ковчега у каждого наверняка были друзья и подруги… Грешные и не очень… Младенцы, едва появившиеся на свет, весь грех которых состоял в том, что они исправно, раз двадцать на день пачкали постель «детскими неожиданностями». Но не возопили же они к Господу с мольбой о спасении. Не разделили с невинными младенцами печальную судьбу человечества. С безразличием отвернулись от них, расслабились и, не попрощавшись с друзьями, молча вошли в ковчег и поплыли по течению, отдавшись воле Творца.

За тридцать секунд пока Салман произносил приветственный монолог, я не мог пролистать в памяти историю человечества. Но инстинкт самосохранения, приобретённый от Ноя и его потомков, — «попав в переплёт, расслабься и действуй спокойно, по обстоятельствам» — сквозь толщу веков дошёл и до Евгения Ривилис. Шок прошёл. Язык оттаял и зашевелился. Я немедленно этим воспользовался:

— Секретная беседа не любит свидетелей.

— То, что знают трое, нельзя сохранить в тайне, — согласился Салман.

Я зашёл на кухню и, попросив Софу и Гришу разговаривать тихо и не высовываться, плотно закрыл кухонную дверь. Вернулся к гостю, когда он перекладывал пистолет из одного кармана в другой.

— Не волнуйся, — сказал он, поймав обеспокоенный взгляд. — Пистолет заряжен холостыми патронами.

После безумной просьбы трёхмесячной давности признать независимость Ичкерии, ставшей причиной разлада в моей семье, я мог ожидать от него любого подвоха, включая приглашение самому посетить столицу Ичкерии.

«Праправнук Бонапарта должен дополнить список мировых лидеров, наряду с Гамсахурдиа и Жириновским, посетивших в трудные дни генерала Дудаева, — бодрился я, не отводя глаз от оттопыренного кармана воинствующего гостя, в котором затаился пистолет с якобы холостыми патронами, и кисло шутил, мысленно обнадёживая себя. — Фото Евгения Ривилис, одетого в чеченскую национальную одежду, пожимающего руку генерала, займёт достойное место в экспозиции грозненского историко-краеведческого музея».

— Пистолет — это часть национальной одежды, — успокаивал Салман. — На свадьбах у нас принято стрелять в воздух.

«Кто вторично поверит его сладким речам? Это дымовая завеса, под прикрытием которой шустрый чеченец вернулся за Софьей». Я напряжённо сжал губы, сожалея, что бутылка выбрала для самопожертвования мостовую. Пистолет напоминал о себе, и я подумал, что бутылка совершила бы подвиг, разбившись об голову адъютанта.

Гость, похоже, умел читать мысли, но владел русским языком недостаточно хорошо и буквы складывал медленно. Схватив ключевые слова начала фразы, он не дочитал до конца, и на родной язык перевёл мысль неточно. Кивком головы Салман указал на разбитое стекло:

— На вас было покушение?

— К делу это не относится, — досадно сморщился я. — С чем пожаловали на этот раз?

Салман встрепенулся и торжественным тоном объявил:

— Президент Чеченской Республики предлагает вам пост чрезвычайного и полномочного посла Ичкерии во Франции.

От изумления я застыл и приоткрыл рот, не зная, что и сказать по этому поводу. Не обращая внимания на обалдевшего и растерянного собеседника, Салман возбуждённо затараторил:

— Мы зажаты между Грузией и Россией. О нас забыли! Мы никому не нужны! Ельцин объявил нам войну! Бомбит города и сёла! А Европа занята боснийской проблемой! Где справедливость? Америка твердит о правах хорватов в Сараево, а у нас — бушевал Салман, — с молчаливого одобрения Клинтона права человека нарушаются ежечасно.

— А я здесь при чём? — сохраняя вежливость, прервал я не в меру разошедшегося адъютанта.

— Как при чём?! — искренне изумился Салман. — Вы уважаемый и авторитетный человек! В ваших жилах течёт кровь императора, — он вознёс к небу обе руки, призывая Аллаха в свидетели. — К вашему мнению прислушаются. Вы обязаны расшевелить ООН! Четыреста лет чеченцы сражаются за свою независимость.

— Не такой это уже большой срок. Женщина с мужчиной воюет дольше. Пять тысячелетий. Если верить Библии, — миролюбиво улыбнувшись, пошутил праправнук. — И вот ведь совпадение, самое сильное оружие у противоборствующих сторон находится меж ногами.