Завещание Мазепы, князя Священной Римской империи

Лицо Софьи расплылось от счастья, она радостно закивала головой: «в тиши кабинета обсудим детали», — и потащила гостя на кухню, подмигнув мне «всё, мол, в порядке», выставленной ладонью правой руки подавая сигнал, чтобы я оставался в комнате. За собой она плотно закрыла дверь.

«Правильно мыслишь», — откуда-то сбоку прозвучал мужской голос. Я повернул голову на звук. Свадебное фото на стене преобразилось. Вместо Софьи в белом подвенечном платье прижавшейся ко мне перед дворцом бракосочетания, рядом со мной с букетом белых роз стоял улыбающийся гетман Мазепа. Я оцепенел, почувствовав через мгновенье, на правом плече властную руку князя Священной Римской империи.

— По государственному рассуждаешь, — похвалил князь. — Если в конституции страны нет права выхода, то его нет. А то сепаратизм весь мир захлестнёт. Галиция надумает отделиться. Татарстан, Сицилия или Бессарабия.

Свадебное фото издало пронзительный свист. Букет роз исчез. В руках гетмана блеснула булава. Она придала мощь его голосу:

— Куда покатится мир, если Бургундия побежит из Франции, Каталония из Испании. Если развалится Федеративная Германия. Соединённые Штаты если по швам лопнут. Та же Российская Федерация…

«Что?!» — я не верил ушам и глазам. Крепко зажмурился, протёр очки, глянул на фотографию. Гетман испарился, уступил место счастливой невесте.

Осознать очередные чудеса не успел — скрипнула кухонная дверь, и переговорщики вернулись в комнату. Салман светился. Он вежливо попрощался — я недружелюбно ответил сухим кивком головы, — и в сопровождении Софьи, источавшей неподдельное радушие, направился к выходу. Когда за гостем закрылась входная дверь, она кратко сообщила, не поделившись подробностями закулисной беседы:

— Предложение заманчивое, но рискованное. Нам оно не подходит.

Небрежно сказанными словами, она меня успокоила; и я не вылил на голову беспечной женщины, сунувшей нос не в своё дело, кипящую лаву оскорбительных шедевров русского языка, и не оценил угрозу, возникшую с появлением нежданного визитёра.

На другой день Софья исчезла, не соизволив объясниться прощальной запиской. Она иногда засиживалась у мамы, и если задерживалась, давала о себе знать. Телефон упрямо молчал, но вначале я не связал безмолвие с визитом вчерашнего гостя. Завершилась вечерняя программа новостей — телефон не подавал признаков жизни. Раздражение, постепенно накипавшее, достигло точки кипения. Я позвонил тёще и попросил подозвать Софью, надеясь услышать, что она полчаса как ушла и, стало быть, с минуты на минуты откроет своим ключом дверь.

В отдельные дни Клара Яковлевна страдала редким заболеванием, «ледяная неразговорчивость». Брякнула: «её нет», — и положила трубку.

«Стерва! — молча выругался я. — С вежливостью и дружелюбием она давно раздружилась».

Я прождал десять минут, ожидая услышать звук поворачивающегося замка, через силу сдерживая эмоции, перезвонил Стерве Яковлевне и вежливо поинтересовался:

— Клара Яковлевна, знаете ли вы, где сейчас ваша дочь?

— Не знаю, — отрубила она. — Не звони, я уже сплю, — и нажала на рычаг.

Утром, после волнительно проведенной ночи, звонков в милицию и больницу скорой помощи, пересилив нежелание разговаривать с холодной каменной глыбой, я позвонил тёще и дрожащим от волнения голосом проинформировал об исчезновении дочери. Пояснение, что впервые за шестнадцать лет брака Софья не ночевала дома, было необязательным, произнесенным лишь для того, чтобы Клара Яковлевна осознала: стряслась беда. Тёща без эмоций выслушала рассказ о безрезультатных поисках дочери, не издала ни единого звука, как будто речь шла о постороннем человеке, и лишь, услышав, что я намереваюсь обратиться в милицию с заявлением о пропаже жены, удосужилась открыть рот:

— Ты сам виноват в том, что она от тебя ушла.

Обухом по голове не так чувствительно. Первая реакция подсознательная, наказуемая уголовным кодексом Всевышнего: «лучше чтобы она оказалась в больнице» — не красит никого оказавшегося в подобной ситуации. Я тихо положил трубку. Куда и к кому направила она стопы — не столь важно, хотя легко прослеживается связь между появлением Салмана, ста тысячами долларов и её бегством.

Она не объявилась ни на второй день, ни на третий. Дни пролетали. Накручивая себя, накрутка стала самозащитой, я бубнил как автомат: «обратной дороги нет». Озлобляясь и ожесточаясь, — ненависть помогала справиться с болью — я привыкал к холодной пустой постели, и долгими ночами убеждал себя, зализывая ноющие раны: «Какой бы силы пендаль не нанесён самолюбию и мужской гордости, стойко переживём удар. Женщину, даже единожды предавшую, твёрдой рукой вычеркиваем из сердца. Что погубило Самсона, библейского героя Израиля? Слепая любовь к блуднице. Доверишься рукам и губам мастерицы и, блаженствуя, закроешь глаза, когда в минуту услады покажешь обольстительнице спину, трезубец в зад прилетит неминуемо».