Завещание Мазепы, князя Священной Римской империи

— Я тоже думал, почему Мазепа написал в завещании, что карта, указывающая месторасположение казны, откроется только прямому потомку древних хазар. Знаешь, к чему я пришёл? Объяснение простое. Мазепа был сторонником хазарского мифа, бытовал такой во времена Гетманщины среди казацкой верхушки, что казаки происходят от древних хазар. Орлик об этом даже в Конституции написал: «народ старинный казацкий, раньше назывался хазарским». А хазары, как известно, в середине восьмого века приняли иудаизм и исповедовали его до гибели хазарского каганата. Вот тебе и прямая связь, объяснение, почему выбор гетмана пал на Евгения. Много кровей в нём смешано, французская, итальянская… и, возможно, кровь древних хазар. Другой причины не вижу.

Софья слушала его невнимательно. С первых же слов она «схватила» суть путаных рассуждений, и пока Гриша разглагольствовал о хазарском мифе, она обдумывала, тот ли это конь, на которого следует накинуть седло. Наконец, Софья решилась. Она уселась Грише на колени и, шепча на ухо сладкое: «мы будем вместе искать золото Мазепы», — принялась укрощать полтавского рысака.

Она едва успела накинуть уздечку и пришпорить коня, как в самое неподходящее время, распахнулась кухонная дверь, и — «явление Христа народу» — Евгений Ривилис собственной персоной на белом коне, через секунду превратившийся в огненного тигра, а затем в разъярённого быка. Стремительно исполнив танец матадора, и проорав известный ему набор проклятий, Евгений сбежал, оставив бледного Дорошенко на растерзание Софьи Михайловны.

После небольшого замешательства — скандал не входил в планы коварной женщины, проворно вскочившей с Гришиных колен, едва приоткрылась кухонная дверь, — она не решилась повторно набрасывать на Гришу седло. Отвратительную ситуацию Софья сгладила предложением отведать её фирменное клубничное варенье. Дорошенко согласился мгновенно. Он чувствовал себя неловко — вовлечение в концессию женщины ни в коей мере не входило в его планы, — и за минутную слабость он тысячу раз готов был извиниться перед Евгением, но тепло Софьиных шестидесяти восьми килограммов (при росте метр семьдесят это не много?) внесло коррективы в благие намерения.

— Нівроку, вона гарнесенька, — заколотил сердечный двигатель. — Второго такого момента можливо нэ будэ! Будь мужчиной, Гриня! Решайся!

Только бутылка перцовки могла в эти минуты дать Грише разумный совет. В её поисках Гриша окинул взглядом кухню, забыв, что несколькими часами ранее бутылка совершила харакири, выбросившись на улицу. Дух гетмана, по-хозяйски расположившийся у меня дома, когда реально потребовалась его помощь, почему-то молчал.

«Это судьба, — подталкивая Гришу на гусарские подвиги, выстукивал сердечный моторчик. — Евгений сам выгнал её из дому. Начхал на завещание, разорвал договор и повернул нос в сторону Елисейских полей».

Он нерешительно встал. Софья беспечно стояла спиной к нему у плиты и молча наблюдала за чайником, начавшим фыркать. Григорий сжался, намереваясь досчитать до десяти, а затем обхватить её сзади, положить правую руку на сердце, пошутить, если она попытается высвободиться, «я пришёл за твоим сердцем и не виноват, что ты прячешь его за грудью», и приступить к решительным действиям. «Будь смелее, — подбодрил он себя и перекрестился. — Была, не была!»

— Paris vaut bien une messe, — остановил его тихий голос Софьи.

— Что? — оторопел Григорий, не понимая язык, на котором она вдруг заговорила.

— Я говорю, что король Генрих Четвёртый, лидер партии гугенотов, желая заполучить престол, дважды переходил в католичество.

— Ну, и что из этого? — нервно переспросил Григорий, не улавливая крамольный ход её мыслей.

— А то, что именно эту фразу произнёс он, оправдывая свой поступок. — Софья, наконец, повернулась и виновато посмотрела на Гришу.

— Какую фразу? — силился понять Гриша тайный смысл того, о чём она говорит.

— Париж стоит мессы, Paris vaut bien une messe…

— А золото Мазепы? — схватился он за соломинку, чувствуя, что женщина, уже почти завоёванная, выскальзывает из рук.

— Гришенька, — два пуда нежности Софья вложила в его имя, для верности положив на грудь правую руку, — всё не так просто, как тебе кажется. Времена изменились. Но плохие времена для умных людей создают прекрасные возможности. Поверь моему чутью. Я ведь всё-таки женщина… Достаточно взрослая.

— Ну и что? — плаксиво промямлил Гриша. — А я мужчина… В расцвете сил. И с темпераментом племенного быка.

— Глупенький, не об этом я, — пресекла Софья слёзы неудовлетворённого желания. — Сладкого и мороженого сегодня не будет. Я же тебе ясно сказала: Париж стоит мессы. Paris vaut bien une messe, — для убедительности повторила она, полагая, что если гетман Мазепа на французском языке легко выражал свои мысли, то и для потомка правобережного гетмана не составит труда понять смысл сказанного. — Великие цели и свершения требуют разумной гибкости.

Гриша совсем стушевался, и она нежно его утешила: