Завещание Мазепы, князя Священной Римской империи

— Нет, что ты! Непорочная женщина! Девственница! — с издёвкой парировал оскорблённый супруг. — Кошка, гуляющая по крышам в поисках котов, и та знает, где находится форточка, и когда она должна вернуться домой, — и, не выдержав уничижительный тон, нарочито выбранный для втаптывания в грязь неверной жены, сорвался на крик. — А ты даже не кошка! На три месяца смылась! Ни слова не сказав. Даже мама твоя была в неведении, не знала, куда запропастилась дочь. Сказала, что ты меня бросила и исчезла, с ней даже не переговорив.

— С мамой я разговаривала, — проговорилась Софья. Она спохватилась, изменилась в лице, непроизвольно прикрыла ладошкой рот, и, желая исправить оплошность, усугубила признание, вырвавшееся из уст: «По телефону».

— Отлично! Значит, тёща, старая блядь, три месяца притворялась! Ничего, мол, не знаю, она со мной не советуется. Спасибочки, дорогие, спасибочки! Только зачем ты приехала? Проваливай к мамочке, и заодно прихвати своего ухажёра.

— Ты не прав, — тихо промолвил Дорошенко, испуганно наблюдавший за перебранкой. Голос его задрожал, он стал заикаться и от волнения перешёл на смесь русского и украинского языков: «Я — н-ни-ниякий нэ ухажёр. Цэ нэдомолвка».

— Мои глаза врут? Вчера на твоих коленях сидела не моя жена, а Матрёна Кочубей, дочь генерального судьи, крестница и любовница старого развратника, любимого твоего гетмана. — Гришино лицо залилось краской, он виновато моргал, подавленный шквалом обвинений. — Что ты плёл об автономии Сечи и неприятии женщин! Стоило сучке вильнуть хвостом и ты раз-два, готовчик!

Софья возмущённо вскочила со стула, но едва набрала в лёгкие воздух, чтобы разродиться грозной тирадой — раздался телефонный звонок. Она недовольно сморщилась, схватила трубку и гаркнула: «Алё!»

— Доченька, почему ты не звонишь? — По комнате распространился сладостный голос тёщи. — У тебя всё в порядке?

Софья буркнула: «Мама, я занята. Перезвоню позже», — и резко нажала на рычаг.

Благоухающий голос Клары Яковлевны окончательно лишил меня сдержанности.

— Чего ты бросила трубку?! Передала бы её мне. Я бы спросил старую стерву, где училась она актёрскому мастерству?! В какой театральной школе её научили притворству! Три месяца она нагло лгала, не краснея, и не бледнея. Типун ей на язык! Мать и дочь, два сапога пара. Одного поля ягодки! Салонные проститутки!

Лицо Софьи стало пунцовым:

— Женя, постыдись. Мы не одни.

Я запнулся, почувствовав, что перешёл все границы, сам не ожидал от себя вспышки ярости, для меня непривычной. Софья также была смущена. Поглядывая за Гришиной реакцией, она укоризненно на меня посмотрела.

— Я не узнаю тебя. Прекрати истерику. Мужчину грубость не украшает.

Вулкан гнева, внезапно вспыхнувший, молниеносно погас. Всё и без того ясно. Один из нас должен из квартиры уйти. Возмущаться и бушевать бесполезно. Настало время упаковывать чемоданы. Я молча развернулся, зашёл в спальню, открыл дверь кладовой, снял с верхней полки старый потёртый чемодан, из-за своего внешнего вида уважительно называемый Софьей, «саквояж моего дедушки».

— Женя, успокойся, — Софья тихо подошла сзади, обняла, легко отобрала чемодан и мягко упрекнула: «Бестолковые поступки мужчину не украшают. Петух хорошо кукарекает, но яйца всё-таки несёт курица».

— Мышка пробежала, хвостиком махнула, яйцо и разбилось, — с того ни сего Гриша тихо подал голос, ненамеренно разрушив, хрупкую философию изобретательной женщины.

Софья уничижительно на него посмотрела, взглядом вдавив в стул. Он понял свою промашку и жалостливо сложил вместе ладони, вымаливая прощение. Она осуждающе покачала головой, затем обратилась ко мне:

— Если в состоянии аффекта ты не понял, что я сказала, поговорим ещё раз. Спокойно, без суеты.

Я уныло присел на диван, понимая, что уходить из дому некуда. Софья приободрилась и повторила ранее озвученный план. Заключительные слова внушали сдержанный оптимизм: «Это позволит нам отделаться от Салмана и приехать в Штаты не с пустыми руками».

— А Гриша? — вырвалось невольно из уст. Софья почувствовала слабину, мгновенно за неё уцепилась и защебетала:

— Как ты мог такое подумать? Запорожский казак за женской юбкой не бегает.

В голову стукнуло: «Когда она успела изучить законы Сечи? Какова бестия! Воркует так, как будто не она, сидела вчера на Гришиных коленях».

Софья почувствовала, что прибрала инициативу к рукам, присела рядышком, примкнула губами к уху и заворковала.

— Клад разделим по справедливости — одна часть Грише, две другие принадлежат нам. Он раздобыл карту, мы — организовали и обеспечили приезд в Америку. Каждый выполнил свою часть работы.

— Не-нет, нам по четыре тысячи, а Балаганову, то есть Грише, две. Он и на две не наработал.

Софья недоумённо на меня глянула, ничего сперва не поняв, но тут же вспомнила Паниковского из «Золотого телёнка», улыбнулась, сбавила обороты и доверительно прошептала: «У нас появилась возможность сделать, то, о чём умные люди уже позабыли».

— О чём ты?

— Не уехали только такие идиоты, как мы.

— Вновь запела старую песню. Я тебе говорил, меня не тянет за океан.