Когда велит совесть. Культурные истоки Судебной реформы 1864 года в России

Как видим, адвокат предлагал, чтобы присяжные вынесли сначала свой вердикт о факте совершения преступления ложного доноса и только потом – о виновности подсудимых в содеянном. Тем самым предлагалось перевернуть утверждение обвинения о том, что ложный донос о государственном преступлении состоялся. Защитник Прокофьева в целом поддерживал такой ход дела и просил суд в своем вопросе присяжным точнее определить, о чем заявили Прокофьев и Тенчиц-Петровский. То есть он также просил суд воздержаться в формулировке вопроса от констатации факта доноса, зафиксированного в обвинении, предъявленном подсудимым. Там четко указывалось, что в результате донесения прокурору Прокофьева и Тенчиц-Петровского было возбуждено предварительное следствие против Фролова и тот был признан невиновным. Поэтому прокурор указал, что вопросы суда составлены правильно.

Несмотря на заявление прокурора, суд принял сторону адвокатов и отказался от квалификации деяния в вопросе присяжным. Из итоговой формулировки убрали юридические термины, обозначающие преступление: «ложный донос» и «дерзкие, оскорбительные слова против Государя императора» (Уложение о наказаниях 1866 г. Ст. 246). Вопросы присяжным были сформулированы так:

Было ли 30 июня 1866 года сделано ложное перед прокурором Окружного суда заявление, в котором заключалось прямое обвинение парикмахера Фролова в том, что Фролов, находясь ночью на 30-е июня в трактире Громова, противился тому, чтобы на органе играли гимн «Боже, Царя храни» и не хотел во время гимна снять шляпу, пел песни и плясал, и в своих объяснениях при этом, между прочим, выразился «ночью Царя нет!»? Виновен ли в том заявлении, найденном ложным, подсудимый коллежский асессор Тенчиц-Петровский? Виновен ли в том же крестьянин Прокофьев?

Как видим, в первом, самом важном вопросе присяжных спрашивали, было ли ложным заявление о том, что делал Фролов в трактире. Их ответ был отрицательный. Действительно, сам Фролов, присутствовавший на суде, подтвердил, что все написанное о нем прокурору было верно. На вопросы о виновности присяжные тоже дали отрицательные ответы – подсудимые ведь сообщили то, что действительно видели. Однако, отрицая, что подсудимые сделали ложное заявление, присяжные закрывали глаза на то, что заявление было подписано фальшивым кучером Муравьева и что оба подписавших его настаивали на том, что не владели полностью своей волей.

Защитникам Доксу и Ланге удалось убедить суд и присяжных в том, что донос из страха (Петровского) или из-за разогретой вином «патриотической» выходки (Прокофьева) не содержал в себе преступного намерения. Поэтому присяжные не согласились с прокурором Якоби и не поддержали его обвинения с требованием привлечь доносчиков к ответственности. Несомненно, в этом вердикте им помогла благожелательная к подсудимым постановка вопроса судом. Видимо, суд посчитал, что если обвиняемые и были виновны, то наказание им не требуется. Адвокат Петровского даже настаивал, что тот уже лишился своей должности из-за этого дела. Карета крестьянина Прокофьева, выпившего лишнего и возомнившего себя кучером всесильного Муравьева, давно превратилась в тыкву, если воспользоваться образом из известной сказки. Аргументы о «неразвитости» Прокофьева тоже в итоге возымели успех. Обвиняемый им и Петровским парикмахер Фролов был оправдан судом по делу на основании ложного доноса. Оттого и казалось, что на новом процессе, уже над самими доносчиками, его можно было не признавать пострадавшим от доноса, тогда как сами подсудимые обелялись адвокатами как пострадавшие и даже «жертвы».