Когда велит совесть. Культурные истоки Судебной реформы 1864 года в России

Во-первых, Квачевский настаивал, что освобождение от уголовной ответственности возможно, если действие подсудимого «не заключает в себе ничего вредного ни для общества, ни для правительства». Эта очень широкая формулировка позволяла присяжным выходить за рамки юридического толкования действия подсудимого, квалифицированного судом как преступное. Если доводить до крайности эту логику рассуждения, то получается, что присяжным предлагалось еще раз подумать, есть ли вред для общества от определенных преступных деяний.

По сути, именно подобной логикой можно объяснить оправдательный приговор, вынесенный доносчикам Тенчиц-Петровскому и Прокофьеву. Вообще, среди столичной публики середины XIX века отчетливо присутствовало негативное отношение к уголовным статьям за недонесение. Об этом мы можем судить по тому, как смело один из адвокатов обвиняемых ишутинцев утверждал в своей речи на процессе, что статьи о недонесении устарели и должны быть исключены из Уголовного уложения[950].

А. Ф. Кони прямо указывал на то, что присяжные оправдывают всех, кто обвинялся в преступлениях против «системы»[951]. Употребляя именно это понятие, Кони имел в виду преступления и проступки, общественный вред которых не был очевиден подданным, в частности, он писал о нарушении паспортного режима. Вершиной самовольного перемещения подданных законодатель считал особый вид государственного преступления – «недозволенное оставление отечества и неявка в Россию по требованию правительства». Притязания государства на право существенно ограничивать свободу передвижения граждан, включая запрет на передвижение и высылку, считались несправедливыми. Это право довлело над всеми слоями общества – и над столичными литераторами, как писал «Современник», и над сбежавшими крестьянами, прототипами аксаковского «Бродяги». Недаром Л. Н. Толстой, чтобы показать несправедливость государственного аппарата, в романе «Воскресенье» изобразил в качестве безвинных сидельцев артельщиков-строителей, запертых в камере за нарушение паспортного режима[952].

Вторая причина, по которой присяжные могли признать невиновным даже того, кто признал свою вину, было отсутствие «воли над действиями». Квачевский пояснял, что подсудимый мог быть «вовлечен в преступления несчастно сложившимися для него случайностями, сдавлен гнетом обстоятельств, устранить которые не во власти человека, гнетом тяжких условий жизни, всего накопившегося прошлого и других причин, вызвавших, вынудивших на преступление»[953]. Во всех этих случаях преступления были вынужденными и потому могли быть оправданы. Обратим внимание на очень широкую формулировку «гнетом тяжких условий жизни, всего накопившегося прошлого».

Недоступное для изменения неправильное прошлое как бы перетекало в «тяжкие условия» настоящего и снимало ответственность с того, кто совершил что-то преступное. Эту причину тоже можно применить к делу доносчиков. Тенчиц-Петровский, будучи поляком, потерял контроль над своей волей из-за недавних крайне невыигрышных событий для его «нации», как говорилось на суде. Поляк-чиновник, можно сказать, стал жертвой недавнего прошлого – Польского восстания и покушения на царя, также приписываемого полякам[954]. Для оправдания его «подельника», пьяного крестьянина Прокофьева, признавшего свою вину, Квачевский выделял особую причину.

Третья причина логически продолжала вторую, потому что была связана с несправедливым прошлым или настоящим. Невиновен был тот, кто «по своему положению или развитию не мог понимать преступного свойства того деяния, в котором его обвиняют, здесь нет вины, так как нет разумения». Как ясно из стенограммы процесса доносчиков, столичные присяжные согласились со звучавшими на суде аргументами в пользу «неразвитости» как оправдания крестьянина Прокофьева.

В обоих случаях защитники использовали далеко не безобидный прием судебной аргументации. Для оправдания своих клиентов они лишали волю подсудимых индивидуальной, субъективной силы и представляли ее подавленной в соответствии с клишированными представлениями об ущемлении отдельных групп населения в Российской империи. Получалось, что преступность индивидуального действия, например ложный донос, как бы нивелировалась страданиями целой группы. Эти прошлые или вытекающие из прошлого страдания порабощали волю определенного члена группы, и он оказывался на скамье подсудимых. В итоге индивидуальные преступления прощались, но страдало целое – общий порядок и обеспечение судебной защиты как всего порядка, так и индивидуальных прав пострадавшего конкретного человека, например парикмахера Фролова, ложно оговоренного в государственном преступлении.