Когда велит совесть. Культурные истоки Судебной реформы 1864 года в России

Вернемся к возможным причинам для оправдания, которые приводил Квачевский в своем руководстве. Если первые три причины можно обозначить как «невиновность из-за отсутствия» – отсутствия вреда преступления, отсутствия воли или разумения преступника, – то четвертая, напротив, предполагала наличие страданий подсудимого, искупающих вину. Они понимались довольно широко. Квачевский ставил рядом долговременное заключение в тюрьме «или другие страдания». Главное, чтобы подсудимый «вынес с избытком ту кару, которую он заслужил за свою маловажную вину, и потому обвинительный приговор, влекущий за собою новую кару, был бы уже несправедливостью, так как и с вола двух шкур не дерут». Снова обратим внимание на то, какую большую власть в интерпретации важности или неважности вины стремился придать присяжным автор руководства. Их основную задачу он видел в том, чтобы был вынесен именно справедливый вердикт; если при этом наказание требовалось по закону, но было уже несправедливо, то его следовало избежать.

Понимая, что требования справедливости могут расходиться с требованием закона, составитель руководства присяжным прямо писал, что критерии справедливости должны быть очерчены в законе. С законами и с оценкой доказательств по закону должны работать «ученые судьи юристы». В отличие от них, настаивал Квачевский, закон видел в присяжном того, кто знаком с жизнью и

будет руководствоваться не одними общими правилами (закона – Т. Б.), но и житейским опытом, освещающим эти общие правила. …человечнее, проще, ближе к той правде, в которой вращается сам судья присяжный. Он не станет все гнуть под одну букву закона, а будет соображать закон с житейским его смыслом. Он решит вернее и правдивее, чем ученый судья.

Из приведенной цитаты видно, как, осознавая возможную разницу требований закона и требований «правды», руководство убеждало присяжных ставить правду выше закона. Такая расстановка акцентов кажется вполне логичной, если мы понимаем, что она исходит от адвоката, цель которого – защищать, то есть оспаривать обвинение и смягчать наказание. Убеждая присяжных в их праве судить самостоятельно, не пасуя перед авторитетом «коронных судей», адвокат работал на успех своего дела. О его интересе напоминало и объявление на последней странице книги «Руководства…», в котором говорилось, что можно приобрести «Об уголовном преследовании по Судебным уставам 1864. Теоретическое и практическое руководство» того же авторства, и приводился адрес, где принимает присяжный поверенный Квачевский в Полтаве. В целом ангажированное содержание книги и реклама других сочинений ее автора создают образ адвоката-демагога, сознательно превозносящего власть присяжных, с тем чтобы добиваться оправдания своих подзащитных.

Однако на деле картина была более сложной. Александр Андреевич Квачевский обладал прекрасной профессиональной репутацией. Выпускник юридического факультета Санкт-Петербургского университета, он был судебным следователем, одним из разработчиков Судебных уставов. Присяжным поверенным он стал после шести лет службы в новых судах. Сначала был прокурором Кашинского окружного суда, затем – председателем Острогожского окружного суда, с 1873 года, продолжив свое движение от столицы империи, он стал присяжным поверенным в Полтаве.

Внимательное чтение Квачевского позволяет увидеть, что он не просто возвеличивал присяжных, но и выступал против их оппонентов, сводящих значение присяжных на суде к роли статистов. Обрушиваясь против таких суждений «неразвитых людей», он приводил пример просвещенных государств, где понимают, что

страшна ошибка не столько в оправдании, сколько в обвинении подсудимого без вины, но какова бы ни была ошибка, они из частных случаев не будут выставлять пугала… и возводить их в общее правило о какой-то обязанности присяжных обвинить или оправдать подсудимого по заказу, не по внутреннему убеждению[955].

Квачевский протестовал против подчиненной роли присяжных в сравнении с судьями юристами, поэтому всячески подчеркивал их статус представителей общества и необходимость проявления к ним всевозможного уважения. Высокое общественное значение присяжных он разъяснял, комментируя, кто и почему должен выполнять эту обязанность.