Завещание Мазепы, князя Священной Римской империи

Всю неделю меня раздирали двойственные чувства. Убеждение, что Софья лжёт на каждом шагу, с каждым днём только усиливалось. Если верить байке, что она уехала втихаря, поскольку знала, что я против рискованной поездки на Кавказ, то почему она не оставила объяснительную записку или не дала знать о себе позднее в письме издалека. А чем объяснить поведение тёщи, не пожелавшей рассказать о поездке дочери на лечение, и ляпнувшей, что брак наш распался? Ответ очевиден и лежит на поверхности. Лгунья сговорилась с мамочкой, недолюбливавшей меня с момента, когда я стал потенциальным женихом её дочери. Впрочем, я отвечал ей той же монетой.

Три месяца я не виделся и не разговаривал с тёщей. Это единственный бонус, заработанный на семейном конфликте. В субботу Клара Яковлевна соблаговолила сделать шаг к примирению и пригласила нас на обед. Я не хотел ехать, но Софья уговорила не держать камень за пазухой и простить, как она сказала, старую неразумную женщину. Родителей, как и детей, не выбирают, твердила она, а принимают со всеми их недостатками. С тяжёлым сердцем, я пошёл ей навстречу. Тёща, привыкшая к командирскому и назидательному тону, в этот раз старалась быть учтивой и деликатной, и не затрагивала тем, способных взбудоражить эмоции; даже расщедрилась, что случалось с ней крайне редко, и выставила на стол семейную реликвию, бутылку марочного армянского коньяка десятилетней выдержки, хранящуюся в глубине серванта со времён НЭПа.

«За мирное разрешение бытовых конфликтов и прочность семейных уз» — задушевно прозвучал из её уст мудрый тост. «За здоровье присутствующих», — вторым тостом вежливо ответствовал зять. В отличие от нас, оценивших вкус и крепость напитка, Клара Яковлевна к коньяку не притронулась и дважды пригубила вишнёвку. Коньяк в малых дозах лечит душевную хворь. Развязался язык, пожелавший произнести третий тост, глубокомысленный и философский, но стоило руке вальяжно потянуться за рюмкой, как у Стервы Яковлевны сверкнули ядовитые зубы: «Хватит! Вам ещё добираться домой».

Она цепко схватила бутылку — я успел лишь кончиками пальцев коснуться этикетки — и молниеносно спрятала её в бар.

Упустив добычу, рука любителя коньяка рефлекторно сжалась в кулак.

— Какое должно произойти событие, чтобы бутылка вернулась на стол? — злая реплика сопроводила наглый кунштюк.

— Ваша серебряная свадьба, — брякнула жандарм в юбке. — И ни днём раньше.

— Мама, мы не так часто приходим к тебе вдвоём, — взмолилась Софья, надеясь вернуть бутылку на стол. — Для кого ты её хранишь?

— Если вы не хотите дождаться серебряной свадьбы, то у вас будет ещё один шанс допить её, — на моих поминках.

Софья огорчённо развела руками, и с кислой улыбкой обратилась к взвинченному супругу:

— Простим старорежимную женщину, далёкую от мирских радостей жизни.

Обед подошёл к концу. Раз речь зашла о поминках — программа застолья исчерпана. Я заторопился домой, и Софья, испугавшись, что мелкие шпильки быстро превратятся в обоюдоострые иглы, отказалась от десерта, чая с яблочным пирогом, и дипломатично пожелала забрать пирог сухим пайком. Обратный путь — со Второй станции Большого Фонтана до привокзальной площади — полчаса неспешного пешего шага. Пластинка Вертинского задушевно звучала из соседской квартиры, и пока мы спускались по лестнице, она въелась в душу и настроила на лирическое настроение. Алкоголь также способствовал откровенному разговору.

«Что за ветер в степи молдаванской! Как поёт под ногами земля! И легко мне с душою цыганской кочевать, никого не любя!» — картавым голом пел Вертинский. Его голос выворачивал душу. Софья подхватила песню, продолжила напевать на улице и закончила пение на тоненькой ноте пронзительно грустными словами: «О, как сладко, как больно сквозь слёзы хоть взглянуть на родную страну». — Песня навеяла грустные мысли о судьбах эмиграции, о старшем и среднем поколении, которое почувствовало себя беспомощным и ненужным в чужой и далёкой стране, где всё другое, язык, обычаи и культура. Она звучала предостерегающе, и я заговорил о своих страхах, о трудностях, нас ожидающих, о которых мы даже не предполагаем. Софья как будто меня не слышала, не поддержала и не подбодрила, вспомнила ещё один романс Вертинского, и напела пронзительным голосом, имитируя автора: «Вы, слова заветные, куда? Тут живут чужие господа, и чужая радость и беда, и чужие мы для них всегда».

Несколько минут мы прошли молча, каждый погруженный в свои думы. Тёмная и тёплая звёздная южная ночь не позволяет долго грустить, настраивает на сердечные разговоры, прощает обиды и призывает к любви. Я думал о будущем, а говорил о прошлом, за проникновенными словами скрывая свои тревоги и опасения.