Завещание Мазепы, князя Священной Римской империи

— Россия в первой четверти двадцатого века стала страной Исхода. До первой Мировой войны от погромов и унижений уходила еврейская эмиграция; после прихода к власти большевиков — белая, аристократическая, ностальгирующая о прежней жизни. Еврейские беженцы покидали черту оседлости — тоску по ней они не испытывали. Белая эмиграция сохранила милые сердцу воспоминания о балах, дворцах, родовых домах и имениях. Переезд за рубеж казался им временным. Они осели в европейских столицах, ожидая скорого падения большевиков, с мольбой и надеждой, что сбудется пророчество Цветаевой, «и взойдёт в Столицу — Белый полк». Вертинский, сочинявший пронзительно искренние песни о чужбине и тоске по России, был их кумиром. Они плакали, слушая его, и заливали водкой ностальгию о прошлой жизни.

— Мы мало что знаем о белой эмиграции, о трагических судьбах людей, оказавшихся без средств существования в послевоенной Европе, нищей, голодной, охваченной безработицей. Помнишь фильм «Бег» и Ульянова в роли казачьего генерала. Мы смотрели его в «Короленко», — напомнила Софья.

— А помнишь, парижский эпизод, ну просто шедеврально Ульяновым сыгранный, когда через весь Париж в кальсонах генерал Чарнота брёл к дому нувориша, бывшего министра торговли Крыма, к которому на содержание ушла его боевая подруга?

— Ты хотел сказать: походно-полевая жена, — поправила Софья.

— Можно и так сказать.

— Конечно, помню. А какая была любовь, прежде чем они расстались в Константинополе, и она уехала искать счастье в Париж.

— Яростная, всепожирающая. Любовь лишь обостряет трагедию. Безысходность и нищета заставили вчерашнюю знать опуститься до немыслимых прежде поступков. Что говорить, эмиграция — беспощадная мясорубка.

— Это так, — приуныла Софья. — Она безжалостно крушит и перемалывает семьи, если у главы семьи образовалась дырка в кармане. Но подруга Чарноты… У неё ведь профессии не было. Ничего не было, кроме своего тела. Всю жизнь она привыкла быть содержанкой.

— Это тоже профессия.

— Ну, да, кормит во все времена, — ухмыльнулась Софья. — А помнишь, как, увидев Чарноту в кальсонах, она спросила его: «неужели ты шёл без брюк через весь город?» А он ответил с трагическим юмором: «Нет, я снял их в прихожей». У меня на глаза навернулись слёзы. Потрясающе сыграно! Вроде бы смешно. А призадуматься, трагедия!

— Ульянов — великий артист. Во всех ролях, в абсолютно разных характерах, будь то маршал Жуков или Тевье-Молочник, белый генерал или председатель колхоза, он везде достоверен! Ни грамма фальши!

— А Евстигнеев! — восторженно воскликнула Софья. — Эпизод, но как он его сыграл!

Беседуя, мы неторопливо дошли до железнодорожного полотна, пересекающего Среднефонтанскую, быстро пересекли шпалы, прошли мимо ликёроводочного завода. Увлёкшись разговором, я напомнил Софье о судьбе белоэмигрантов, поверивших пропаганде большевиков и вернувшихся в Россию:

— Они оказались меж двумя наковальнями. Офицеров расстреляли в порту, солдат отправили умирать в сибирские концлагеря.

— М-да, — печально согласилась Софья, нежно взяв меня под руку, — кровавая эпоха была. Никого не пожалела диктатура пролетариата.

— Диктатура или тирания — один хрен.

— Ну, да. Не пожалела. В царские времена репатриантам повезло больше. Под Одессой, в сёлах, расположенных вдоль Куяльницкого и Хаджибеевского лиманов, живут потомки запорожцев, после запрета Подпиленской Сечи записавшихся в Черноморское казачье воинство. Казаки участвовали в русско-турецких войнах, отличились при штурме Хаджибея и Измаила. В награду за воинскую доблесть Екатерина Вторая позволила им основать в прибрежных степях селения-форпосты. Нынешнее село Нерубайское — одно из них. Там, кстати, поселились казаки-эмигранты, вернувшиеся в Малороссию после ликвидации Задунайской Сечи.

— Откуда такие данные?

— От Гриши. Он познакомился с охранником санатория «Куяльник», потомком запорожцев, его родственники более ста лет живут на Западном побережье Америки.

— Ничего себе! — изумился я пронырливости Дорошенко.

— Охранник работает по скользящему графику: сутки через трое, — откровенничала Софья. — Когда он отдыхает, Гриша заезжает к нему в Нерубайское и застольем скрепляет дружбу.

— Ну и пройдоха! — воскликнул я с восхищением.

Кивком головы Софья согласилась с характеристикой ловкача. Похвала подтолкнула её продолжить рассказ.

— Он кое-что разузнал. Охранник рассказал, что в Задунайской Сечи, жило три брата. После ликвидации Сечи старшие братья помыкались на чужбине и в середине девятнадцатого века осели в Причерноморье. Охранник — потомок одного из них. А самый младший брат оказался упёртым — не пожелал служить царю и уехал в Америку.

— Понятно… — процедил я сквозь зубы. — Ход Гришиных мыслей ясен. Они переписываются?

— Кто «они»? — уточнила Софья.

— Охранник и заокеанские родственники.

— Не знаю. Охранник проболтался, что весной сорок четвёртого, когда фронт подошёл к Одессе, его дедушка оставил семью и ушёл с румынами.

— Он сотрудничал с оккупантами?