Завещание Мазепы, князя Священной Римской империи

— Нет, это вовсе не чушь! — закричал Гриша. — Не имел права Хмельницкий от имени всех казаков навечно идти под царя московского. Потому и произошёл раскол между сторонниками и противниками Переяславкой Рады, раздел Войска Запорожского на Левобережное, присягнувшее царю Алексею, и Правобережное, отказавшееся идти под царя. Хмельницкий — зачинщик первой в Украине Гражданской войны. А как тебе нравится, так называемый, Вечный мир тысяча шестьсот восемьдесят шестого года между Московским царством и Речью Посполитой? Слово то ведь какое, ве-э-эчный, — фиглярничая, козлиным голосом проблеял Гриша, — он завершил тринадцатилетнюю русско-польскую войну и расколол Гетманщину. За сто сорок шесть тысяч рублей Россия выкупила у поляков Киев. Но бог не фраер, наказал польского короля. Аппетит приходит во время еды, а Катерина Вторая поесть любила за чужой счёт. Вот и случился в конце восемнадцатого века Второй раздел Польши. От польского пирога отрезала она Правобережную Украину, — заметь, нияким боком Подолье или Брацлавщина не входили добровольно в состав России. Сегодня это называется аннексией. Розумієш? Не входила добровольно Правобережная Украина в состав России, — повторил он. — Через два года у Польши случился третий инсульт, похоронивший Речь Посполитую. Вот он венец ве-э-эчного мира, — вторично проблеял Гриша, понравившееся ему слово. — Польша предала Украину и потеряла союзника. А результат: Польша утратила независимость и как государство надолго перестала существовать.

— Так ты считаешь Богдана Хмельницкого предателем?! Скажи прямо!

— В прямом смысле этого слова, скорее всего «нет», но по историческим последствиям, это зрадництво. Умышленное убийство или непреднамеренное — всё равно убийство. Другое дело, что суд, а в нашем случае, это суд истории, ищет для непредумышленного убийства смягчающие обстоятельства. Первый шаг к возвращению исторической справедливости — стереть имя Хмельницкого с топонимики Украины. Проскурову, городу с шести вековой историей, надо вернуть прежнее имя. А то переименовали его в тысяча девятьсот пятьдесят четвёртом в Хмельницкий! Увековечили имя предателя!

— Гриша, я от тебя устал. Допьём пиво и завершим разговор.

— Одну минуту ещё, — не унимался Гриша, поймав коня за хвост. — Хмельницкий умер в тысяча шестьсот пятьдесят седьмом году через три года после Переяславкой Рады. Отсутствие письменного договора позволило после его смерти, как угодно, интерпретировать его желание перейти под временное, повторяю, временное, покровительство царя. Он, проведу аналогию с улицей, как слабый подросток заискивал перед уличным главарём. Но из-за его необдуманной внешней политики, Украина растеряла независимость и суверенитет. А помирился бы Хмельницкий со шляхтой, и шляхта не отказалась бы от стратегического союза с нами, то и Польша на двести лет не исчезла бы, как государство, и не оказалась трижды разделена, и Украина была бы сейчас великой европейской страной, как Франция или Англия. Подумай только, в тысяча семьсот десятом году, раньше всех западных демократий, Филипп Орлик написал в Бендерах первую украинскую конституцию о разделении власти на законодательную, исполнительную и судебную. Казачья старшина, оставшаяся верной Мазепе, после его смерти избрала Орлика гетманом в изгнании. Представляешь, где бы мы были сейчас?! — воскликнул патетически Гриша. — А в итоге Украина превратились в вассалов царя — в Азии мы оказались. Хотя законное место наше в Европе. Мазепа попытался восстановить независимость, со шведским королём Карлом Тринадцатым союз заключил. Почти десять тысяч казаков присоединилось к нему. Чем всё закончилось, ты знаешь.

— «Внезапно Карл поворотил и перенёс войну в Украйну», — продекламировал я, пришедшие на ум строки из пушкинской «Полтавы».

— Так оно и есть. И, кстати, писал Пушкин «в Украйну», а не «на Украйну». Трижды написал так в «Полтаве». Для шведского короля закончилось всё бесславной полтавской битвой. А Мазепа с верными ему казаками прорвался в Бендеры и вывез казну. Через три месяца он умер в изгнании.

— Ешь, — перебил я его. — А то ничего не останется.