Завещание Мазепы, князя Священной Римской империи

— Как раз за Хиллари, я меньше всех беспокоюсь. Она, как и ты, Весы. А Весы не способны на рискованные и непродуманные поступки, — в её словах прозвучал упрёк и в мой адрес, но Софа говорила спокойно, и сказанное, в данном случае, не относилось ко мне. — Хиллари побесится, устроит мужу скандал, полгода не будет спать с ним в одной постели, а после всё расставит по полочкам. Если она решит, что для продолжения карьеры, ей лучше оставаться в положении миссис Клинтон, на развод она не подаст.

Софья встала с дивана и резко оборвала сама себя:

— Хватит мусолить одно и то же! Я устала. Лучше допьём бутылку.

Она разлила по фужерам вино. Выпили без тоста.

— Как же ты рискнула две недели держать видеокассету в доме? — спросил я, когда вино разлилось по венам. — Если бы Линда её обнаружила…

— Кто сказал тебе, что я держала её в доме? Переписав видеокассету, я заехала в банк, я тебе уже говорила об этом, и положила в ячейку на хранение письмо Клинтона и кассету.

— Постой, но ты же сама только что сказала, что Линда самолично отвезла тебя в аэропорт, — поймал я Софью на нестыковке. — Как же кассета оказалась в твоих руках?

— Элементарно, Ватсон, — довольная собой, усмехнулась она. — Линда высадила меня в аэропорту и уехала домой. До вылета самолёта оставалось около трёх часов. Я взяла такси и рванула в банк. Письмо оставила — оно не скоро понадобится, а кассету забрала с собой.

Знаменитая мхатовская пауза, держащая в напряжении зал, продолжалась дольше обычного. Первым нарушил её законопослушный житель Нью-Йорка.

— Мы живём в неправильной стране. Простому смертному солгать позволено, а Президенту даже улицу нельзя перейти на красный свет светофора.

— Зато банкноты этой страны самые желанные в мире, — возразила Софья.

Последовала ещё одна пауза, и наследник Бонапарта скорбным голосом произнёс:

— Выражаю соболезнование американскому народу, аборигенам и всем, кто к ним присоединился. Сорок второй Президент США, красавец-мужчина, любимец женщин, Рабиндраната Тагора и демократический партии, — политический труп.

Стрелки часов перепрыгнули на первое февраля. Пока я сетовал на тупость российской разведки, не взявшей Софью на пожизненное содержание, — какие бесценные кадры, способные лбами столкнуть империи и в последний момент выскочить из летящего в бездну поезда, оказываются не у дел! — она быстренько прибрала со стола, свалила посуду в раковину, объявила, что заморилась и вымоет её завтра.

«Фата виам инвэниэнт — от судьбы не уйдёшь» — сказал бы гетман, свободно владевший семью иностранными языками, будь он в эту минуту поблизости. Но он или позабыл Евгения Ривилис, или разочаровался в правильности своего выбора.

Каким, однако, ни был прожитый день, он завершается в спальне.

Гетман даёт новые указания

Прошло шесть месяцев.

Не в характере Софьи оставаться без дела. После возвращения в Нью-Йорк недели через три она устроилась компаньонкой к богатой девяностолетней старушке, одиноко живущей в пятикомнатной квартире в Манхэттене на Пятой авеню, неподалёку от Метрополитен-музея.

Когда-то я программировал на Фортране. С появлением графического интерфейса Фортран стал мёртвым компьютерным языком. Его сменил Визуал Бейсик. Я переучился, обновил резюме и с оптимизмом вышел на рынок труда. И только Гриша оставался верен себе. Переезжая из штата в штат, он отважно продолжал поиски клада. Другой на его месте давно бы отчаялся — Гриша с упорством достойным уважения, следовал указаниям, возложенным на него мятежным духом Ивана Мазепы.

Надежда разыскать родственников Ивана Головатого постепенно угасла. Когда речь заходила о Грише, Софья жалела его, говорила, что он болен маниакальным психическим расстройством и превратился в искусственный спутник Миссури, обречённый пожизненно вращаться вокруг русла могучей реки. Сама она была счастлива. Её новая работодательница, Елизавета Ивановна Врангель, в прошлом преуспевающий детский врач, вела обычную жизнь состоятельных американских пенсионеров: зимние месяцы она проводила во Флориде, в знойное нью-йоркское лето укрывалась в горах, в Поконо, а осенью и весной с энергией завидной для девяностолетнего возраста посещала бродвейские шоу, рестораны, музеи… Софья не скучала, быстро втянулась в сладкую жизнь. Виделись мы редко, да и разговаривали нечасто.

— О такой старости можно только мечтать, — повторяла она каждый раз. На призыв вернуться — я напоминал, что опасность миновала, и клинтонгейт обошёл её стороной, — она отвечала: «Ещё не время».

…В августе, точь-в-точь, как некогда в Одессе, в моей бруклинской квартире стали происходить известные чудеса: початая бутылка водки, от чужих глаз укрытая в стенном шкафу, стремительно опустошалась. С радостным предчувствием ожидал я появления Гриши и не ошибся.

— Старик! — завопил он, появившись на пороге квартиры. — Как я рад тебя видеть!!! — в одной руке он держал дорожную сумку, в другой — в чёрном целлофановом кульке откупоренную плоскую бутылку виски.

— Не забыл суровые законы Нью-Йорка! — кивнул я на целлофановый кулёк. Мы обнялись.